О той войне...

 

     Лето сорок второго года. Город Пятигорск и наша станица Горячеводская были оккупированы немцами. В наш дом староста определил на постой румынского офицера. Мы, конечно, понимали — враг. Но он нас, детей, и мать не обижал,  даже сочувствовал. На ломаном русском он часто говорил матери: «Мать, эта война никому не нужна, но приказ есть приказ».

     С приходом холодов нас, детей, как и всегда, посылали в лес за хворостом. Мы ходили на Машук. Там, в лесу, мы оставляли еду для партизан, а возвращались с вязанками дров для дома.

     Но однажды мы вернулись с пустыми руками. Придя в лес, как всегда, мы наткнулись на страшную картину: на земле лежал убитый немец. Нас охватил страх, дикий ужас. Мы бросились бежать, не разбирая дороги. В голове была только одна мысль: страшно... очень страшно. А что, если нас увидят здесь? Подумают, что это мы... и убьют так же.

 

Ачкасова (Мачнева) Мария Николаевна

Моя память о войне — это не грохот орудий, а тихая доброта бабушки.

 

     В то тяжёлое военное время у нас в доме царил строгий порядок, заведённый дедом. Еда была на строгом учёте, и он, как глава семьи, распределял каждую крошку. Но для нас, внуков, у бабушки всегда была своя, тайная забота.

    Я до сих пор помню эти моменты: она тихонько выйдет на улицу, оглядится по сторонам и, убедившись, что деда нет поблизости, поманит нас. Оглянется на дверь дома — не дай Бог дед услышит! — и быстро сунет нам по яичку Она протягивала его нам с такой нежностью и опаской, словно совершала что-то запретное. А мы, совсем ещё дети, хватали этот драгоценный подарок и со всех ног бежали прочь, боясь быть застигнутыми и в то же время безмерно счастливые унося с собой не просто еду, а тепло её рук и её бесконечную заботу и любовь.

 

Осечкина (Мачнева) Надежда Николаевна про свою бабушку Ускову (Бороденко) Марину Абрамовну

О строгости воспитания деда казака.

 

     Дед у нас был очень строгий — справедливость для него была превыше всего. Помню, как-то играли мы с ребятами на улице. Мальчишки, как водится, что-то набедокурили, уже и не вспомню что... Дед услышал шум, вышел во двор и всем всыпал кнута, не разбираясь, кто главный зачинщик.

     Я стою в слезах, кричу ему сквозь плач: — Дедушка, я же ничего не делала! А он нахмурился и так сурово отвечает: — Ты тоже там была? Значит, видела и не остановила. Виновата не меньше других.

     Этот урок я запомнила на всю жизнь.

 

Ачкасова (Мачнева) Мария Николаевна про своего деда Ускова Якова Алексеевича

Застолье у моей прабабушки

 

     Мои детские воспоминания  пахнут, укропом и нагретым на солнце деревом. Они живут в маленьком доме моей прабабушки, куда мы съезжались всей семьей по большим праздникам.

     Ее домик был настоящим казачьим гнездом: крытое крыльцо, прохладные сени, две светлые комнаты — передняя и задняя, крошечный дворик и огород где ни травинки не росло поперек грядки — всё идеальное. На окнах были  деревянные ставенки, а крыша была крыта старой, выгоревшей на солнце черепицей, от которой летом пахло пылью и дождем.

     Бабуля была самой старшей, главой нашего рода. Ее слушались беспрекословно, но я помню ее не только строгой, но и бесконечно теплой. Когда семья собиралась за большим столом во дворе, сначала чинно ели, потом долго говорили, перебивая друг друга, смеялись до слез над старыми историями. А затем начинали петь.

     Пели обычно то, что знали все: «Катюша» лилась легко и звонко, вслед за ней неслось жалостливое «Ромашки спрятались, поникли лютики». Но всегда наступал момент, когда знакомый репертуар менялся. Бабуля хитро щурилась, откашливалась, и звучала она. Песня, которая выбивалась из общего ряда, царапала душу чем-то непонятным. Я тогда совсем не знала слов, они казались мне странным заклинанием, но этот обрывок намертво впечатался в память: «Как падула шуря буря с пад гары...»

     Она заводила эту мелодию сама и тут же, без команды, вступали остальные женщины семьи. Это было не просто исполнение, это было дыхание семьи.

Прошли годы. Став взрослой, я начала распутывать клубок истории своей семьи.       Оказалось, наша семейная диковинка — старинная шуточная казачья песня, присущая именно нашему региону. Благодаря моим предкам, их феноменальной памяти, она прошла сквозь войны и десятилетия тишины, и сохранилась в памяти чтобы прозвучать для меня тем самым летним вечером.

     Стоит закрыть глаза, вдохнуть запах старой черепицы, услышать скрип деревянного пола — и вот оно. Как будто открываешь невидимую дверь в прошлое. Слышу голос бабули и строчка «как падула шуря буря с пад гары» снова возвращает меня туда, в беззаботное детство.

     И конечно же сам текст песни, что бы сохранить ее для наших детей

 

КАК ПАДУЛА ШУРЯ-БУРЯ С ПАД ГАРЫ
 

Как падула шуря-буря с пад гары
Ана сдула черну шляпу с галавы
Э-э-э-э-э пусть гаварят
Ана сдула черну шляпу с галавы

Ана сдула черну шляпу с га-а-ла-вы
Падымать иё ни хо-о-ё-чи-тся
Э-э-э-э-э пусть гаварят
Падымать иё ни хо-о-ё-чи-тся

Падымать иё ни хо-о-ё-о-чи-тся
Ой какой же муж на вя-а-а-жи-тся
Э-э-э-э-э пусть гаварят
Ой какой же муж на вя-а-а-жи-тся

Ой какой же муж на вя-а-я-а-жи-тся
Ни то дурак, ни то пья-а-а-ни-ца
Э-э-э-э-э пусть гаварят
Ни то дурак, ни то пья-а-а-ни-ца

Ни то дурак, ни то пья-а-а-а-ни-ца
Придет дамой разбуя-а-а-ни-ца
Э-э-э-э-э пусть гаварят
Придет дамой разбуя-а-а-ни-ца

Придет дамой разбуя-а-а-а-ни-ца
Разуй, раздень, распая-сы-вай ме-ня
Э-э-э-э-э пусть гаварят
Разуй, раздень распая-сы-вай ме-ня

Разуй, раздень, распая-сы-ва-ай ме-ня,
Ни в таково отца-ма-те-ри ра-сла.
Э-э-э-э-э пусть гаварят,
Ни в таково отца-ма-те-ри ра-сла.

Ни в таково отца-ма-те-ри-и ра-сла,
Чтоб я тебе разде-ва-ла па-дле-ца.
Э-э-э-э-э пусть гаварят,
Чтоб я тебе разде-ва-ла па-дле-ца.